Рассылка Утопии
Изучаем феномены насилия, абьюза и гендерных различий со всех сторон. Читайте первыми главные новости по теме и наши новые тексты.

Нет иноагентов, есть журналисты

Данное сообщение (материал) создано и (или) распространено
средством массовой информации, выполняющим свои функции

«Москва — лучший город мира, если не читать новостей. Но их невозможно не читать»: Линор Горалик

Линор горалик, postpost.media
ПО МНЕНИЮ РОСКОМНАДЗОРА, «УТОПИЯ» ЯВЛЯЕТСЯ ПРОЕКТОМ ЦЕНТРА «НАСИЛИЮ.НЕТ», КОТОРЫЙ, ПО МНЕНИЮ МИНЮСТА, ВЫПОЛНЯЕТ ФУНКЦИИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА
Почему это не так?

Кратко

Писатель, маркетолог, куратор, автор культового комикса Заяц ПЦ, основатель и главный редактор проекта личных историй PostPost.Media, кажется, Линор Горалик успевает все на свете сделать интересно и для людей. По просьбе «Утопии» куратор и писатель Сергей Сдобнов поговорил с Линор Горалик о том, как начиналась ее карьера, почему работа не мешает творчеству и возможно ли не страдать, читая российские новости.

Вы родились и учились в школе в Украине в 1980-х. Как вам было в школе? 

Для меня детство — довольно закрытая тема. 

Тогда переключимся на другое время. В 14 лет вы переехали в Израиль и там изучали программирование. Как так вышло?

В 15 лет я бросила школу и пошла в университет ради того, чтобы заниматься математикой. На математике я была помешана с 10 лет. Бюрократически мой уход из школы означал, что мне не положена бесплатная учеба в университете, хотя я была репатрианткой. Родители, конечно, не могли оплачивать мне университет, и с 15 лет мне пришлось очень тяжело работать, в том числе программистом, чтобы оплачивать учебу. Я мечтала заниматься не программированием, а теоретической математикой, хотя понятно, что никакого значительного математика из меня не вышло бы. Но я до сих пор жалею, что эта линия судьбы не сложилась. Я могла бы чем-нибудь потихоньку математическим заниматься, и это бы, наверное, делало меня вполне счастливой.

Как из программиста вы стали успешным маркетологом?

В двадцать лет я ушла из программирования в продажи, а потом постепенно и в маркетинг (по дороге у меня была неудачная попытка бизнеса, и это было очень тяжело). Я смотрела, как работают мои коллеги — маркетологи, и понимала, что маркетинг — это мое.

А в какой момент из бизнес-маркетинга вы пришли в культурный маркетинг?

Сначала я занималась маркетингом в IT, а потом постепенно начали приходить и другие проекты. Я работаю в маркетинге с 20 лет, а сейчас мне 46 — за это время успеваешь попробовать в профессии очень многое. Первые культурные проекты начали приходить ко мне, когда я переехала в Россию в 2000 году. 

Вместе со Станиславом Львовским мы организовали проект «Эшколь», который знакомил россиян с современной культурой Израиля под эгидой фонда «Ави Хай». Мы привозили в Москву писателей, балетные постановки, музыкальные представления. Мы устраивали лекции, детские мероприятия на разных культурных площадках Москвы: от выставки Non/fiction до московских клубов, — и мне это очень нравилось.

Почему вы тогда переехали в Россию ? 

В 23 года я начала писать и писала чудовищно плохо. Это было связано, как минимум, с двумя причинами. Первая: я не знала русского языка, потому что с 14 лет жила в Израиле (да и до этого мой русский язык был языком человека, который вырос в Днепропетровске в Украине). Вторая причина: в 90-е язык менялся очень быстро, и нового языка я безусловно знать не могла. Я ехала в Россию на 3 месяца поучить русский язык, а осталась на 15 лет.

Тогда, в 23 года, я очень мало читала, была молодой и глупой. Я не умела говорить и не понимала, о каких вещах изнутри себя можно попытаться сказать. Но когда начала писать, я поняла две вещи. Первая: писать для меня предельно важно, а вторая: я хочу попытаться писать так хорошо, как в принципе могу. В этот момент во мне начала раскручиваться машинка, которой было важно стараться. 

Вначале я писала чудовищно плохие стихи (может, я пишу плохие стихи и сейчас, но тогда это было абсолютно очевидно). К счастью, меня тогда, очень плохо пишущую, поддержал прекрасный, добрейший Александр Житинский. Он издал мою первую книжку стихов, которую я предпочла бы забыть. Но сама поддержка его и других близких людей значила для меня очень много. Житинский говорил, что писать можно и нужно. И без его помощи я бы никогда не продолжила это занятие. 

Линор Горалик, интервью, жизнь в Израиле, postpost, Заяц ПЦ
Линор Горалик, фото: Facebook

Ваше творчество как-то влияло на работу? 

Творчество не влияет и не влияло на мою работу маркетологом (хотя, на самом деле, я не раз говорила об этом, это не такие уж далеко отстоящие вещи). За эти две деятельности у меня отвечают разные части мозга. Работу и творчество объединяет единая этическая система, единое представление о добре и зле. И мне кажется, что это представление было, конечно, заложено у меня в семье. У меня прекрасная семья, и мне очень важно, что мои ценности совпадают с ценностями родителей, с которыми у меня очень близкие отношения. И это огромное везение в моей жизни. Но у меня совершенно нет миссии нести определенные ценности или сообщать что-нибудь «народам», во мне вообще нет морализаторского начала. Для меня не существует желания поменять мир. Я чувствую, что мне важно рассказывать истории, которые иначе меня просто съедят.

Если в вас нет морализаторского начала, то как вы реагируете на него, когда с ним сталкиваетесь? Как реагируете на нынешний крайне обидчивый мир и как себя в нем ощущаете? 

Как человек, который старается понимать, что это период выплескивания наружу давно носимой боли и давно затаенных обид. Я думаю, что это время для сострадания (по мере сил). Иногда мне бывает очень тяжело его проявлять, но я пытаюсь себя учить. 

Со стороны кажется, что вы легко переключаетесь между разной деятельностью — пост в Фейсбуке о культурном маркетинге, стихи, комикс, подслушанная история. Вам на самом деле легко переключаться? 

Стихи пишутся сами, когда считают нужным. Иногда это волна, и я не могу остановиться и пишу с утра до ночи. Волна может длиться месяц, а потом она уходит и возвращается в удобный ей момент. Стихи я не могу писать специально и не могу себя заставить дисциплинарно. С прозой все иначе — с ней работает дисциплина. У меня лежит и пополняется список сюжетов, которые мне важно рассказать. Когда я заканчиваю какую-то работу, иногда мне удается взять сюжет из списка и начать работать над ним. С этого момента история полностью меня одолевает. Но здесь работает дисциплина: я пишу каждый день в определенные часы.

Другое дело, что «век живи — век учись». Сейчас меня захватил роман, который называется «Имени Такого-то», и я не могу остановиться и пишу его как стихи — с утра до ночи, и в том числе по ночам. Здесь не работает дисциплина, то есть метод: пишешь утром, откладываешь до вечера. Я пишу его каждую свободную секунду. И он пожирает меня. 

Что же до визуальных проектов — они обычно идут параллельно с текстовыми. Недавно я закончила картинку, которая называется «Раскаяние Адама». Сейчас занимаюсь картинкой, которая называется «Снятие беса с креста».

Вы планируете прозу, создаете масштабные матрицы и таблицы персонажей и сюжетных линий, стихи — пишите интуитивно. А как другое ваше творчество уживается с планированием?

Это может только казаться, что я работаю по жестким структурированным планам. Один проект устроен одним способом, другой — другим. Например, выставка «Одевая демонов» была подчинена жесткому плану, потому что там надо было выдержать единую цельную концепцию. «Снятие беса с креста» — это тоже картинка, в которой очень много элементов, и их приходится планировать и держать в голове. А в романе «Имени Такого-то» есть общая структура, но то, что происходит в каждой главе, конечно, происходит в силу работы интуиции и воображения. 

Кажется, ваши проекты выходят круглосуточно. Можете ли вы полгода не делать выставки, не писать стихи и прозу?

Не думаю. Не понимаю, зачем жить тогда. 

А есть ли форматы в искусстве, в которых вы еще не работали, но для вас это было бы важно?

Сейчас пытаюсь делать одну штуку, которая называется «Октябрь 17-го года». Это не совсем даже мультфильм, а визуальная вещь: что-то среднее между кукольным театром, мультиком и фильмом. По сюжету в 1917 году шестилетнего мальчика Николеньку в дореволюционной России одолевает дьявол. И я делаю кукол для этого мультфильма, а съемки будут проходить на крышке моего стола. Поэтому я шучу, что это продукция анимационной студии «Столешница». Это, конечно, новый для меня формат, и мне страшно, что ничего не получится. 

Очень жду ваш мультфильм. Все ваши проекты так или иначе связаны с политической повесткой. Вы живете в Израиле, но сильно погружены в российский контекст. Как на вас влияет политическая ситуация в России?

Предельно сильно. Москва — лучший город мира, если не читать новостей. Но их невозможно не читать. Иногда мне кажется, что Москва — это отель из фильма «Сияние», пятизвездочный, только если бы он был заполнен гостями. Но все, что происходит в отеле у Кинга, происходило бы: любой каприз за ваши деньги, очень удобный город, прекрасная инфраструктура, чудовищно страшно, совершенно невыносимо. 

Как у вас изменилось восприятие страха в Москве?

Москва прекрасна, но так тяжело, как сейчас, мне в ней никогда не было, и так страшно — тоже. Москва 2000-х не давала, конечно, такого ощущения безопасности с криминальной точки зрения, какое дает сейчас. Но, с другой стороны, Москва стала гораздо более страшным городом. 

Как-то я зашел в Тель-Авиве в кафе с мороженым, а там сто военных сидит в форме. Как отличается восприятие военных в Израиле и в России? 

Сто военных в израильском кафе — это «мимими», а в Москве мне было бы тяжело и сложно, и я не уверена, что это хорошо и справедливо.

Почему военные в Израиле «мимими» и чем они отличаются от российских?

Потому что военные здесь — это каждая семья, если не каждый первый человек в семье (не глядя на гендер). Некоторым образом, «военные — это мы»; тут нет разделения на армию и страну, если я понимаю все правильно. И есть, конечно, чувство, что люди с оружием защищают «нас» — при всех огромных претензиях, которые могут возникать к армейским верхам в политическом смысле. 

Кажется, комикс Заяц ПЦ — политический психоанализ в формате календаря, который защищает нас от новостей. Как менялись ваши отношения с зайцем ПЦ?

Наши с Зайцем ПЦ взгляды полностью совпадают, но интонации у нас разные. Он говорит в манере, которую я не могу себе позволить и не хотела бы себе позволять. Но Заяц ПЦ очень меня развлекает, и мне с ним очень хорошо. Интересно, что мои отношения с ним совершенно не меняются: он как был очень важным персонажем в моей жизни, так и остается. 

А что Зайцу ПЦ интереснее всего сейчас? 

Две темы — политика и повседневное выживание. 

Как публичный человек вы наверняка сталкиваетесь с разными формами насилия. Как вы справляетесь, выживаете?

Естественно, я постоянно получаю хейтерские комментарии и письма в фантастически широком диапазоне. Кто-то обвиняет меня в том, что я еврейка, при этом — христианка. Кто-то в том, что я христианка, и при этом — еврейка. Кто-то в том, что я мало живу в России и пишу о России. Кто-то в том, что я слишком много живу в России. Кому-то не нравятся мои политические взгляды, кому-то не нравится то, что говорит Заяц ПЦ. К счастью, у меня внутри какой-то барьер: мне важно только то, что говорят мои близкие. И это, конечно, полностью нивелирует все подобные замечания. 

Вы работаете с государством?

Какие интересные времена — этот вопрос можно понимать двояко. Нет, в интересном смысле ко мне никто не приходил, а как к маркетологу — приходили. Я отказывалась. Ко мне приходили между тем прекрасные люди, которые помогают другим заниматься наукой и культурой. Но я все равно не соглашалась, потому что это государство. Что хорошего может из этого получиться? К сожалению, я понимаю, что даже эти хорошие люди, пытающиеся делать хорошие вещи, все равно могут оказаться в ситуации, может быть, совершенно не по своей вине, когда все закончится стыдом и позором. Это ужасно грустный расклад. Но я не хотела бы в нем участвовать. 

А что для вас стыд и позор?

Мне всегда за что-нибудь страшно и за что-нибудь стыдно. За то, что я делаю, за то, как я живу, за то, как я общаюсь с людьми, за то, что я говорю друзьям, — за все. Я человек, которому всегда страшно и стыдно. Я постоянно перебираю: не сказала ли я лишнего, не сказала ли я глупость, не сделала ли я что-нибудь постыдного. Стыд — мое постоянное ощущение. 

Как вы с ним справляетесь?

Во-первых, никак, от стыда никуда не деться. Во-вторых, помогает терапия. Психотерапевт — это еще один близкий человек в твоей жизни, который тебя постоянно поддерживает, и который тебе помогает. Ты приходишь к терапевту разобранный на куски и уходишь от него с чувством, что можешь жить дальше. Я нахожусь в терапии больше 20 лет, но это не значит, что так должно происходить с каждым человеком. У меня довольно тяжелое биполярное расстройство, и кроме медикаментов мне постоянно нужна терапия. Для кого-то этот срок гораздо короче. 

Как биполярное расстройство влияет на вашу жизнь? И комфортно ли, что сейчас о нем много говорят и пытаются с него снять налет стигмы? 

Жить с ним очень тяжело, но ты приспосабливаешься, и мне исключительно повезло три раза: у меня прекрасный психиатр, прекрасный терапевт и мне доступны препараты, которые выписываются пациентам в Израиле. Это, конечно, меняет все. Про видимость и стигму — конечно, так легче, и я невероятно благодарна людям, которые над этим работают. 

Пару лет назад вы запустили PostPost.media — проект, собирающий личные истории на разные темы. Как он вписывается во вселенную Линор Горалик?

Этот проект для меня абсолютно лишен амбиций. Я мечтала о двух вещах: чтобы личные истории, которые забываются и иногда умирают вместе с людьми, сохранялись. И чтобы я имела возможность раз в неделю читать сто историй от ста разных людей на важные для меня темы. Я получила эту возможность: мы собираем в неделю от ста до четырехсот историй. Я абсолютно счастлива.

Можно ли считать этот проект устной историей — альтернативой «большой» истории? Что вы видите в воспоминаниях, которыми делятся люди о нашем прошлом?

На мой взгляд, это никак не альтернатива большой истории — это просто другой (и важнейший) способ говорить о ней, говорить так, чтобы слышны были частные нарративы и частные голоса. Я вижу в этих нарративах живых людей, которым, собственно, голоса и принадлежат, и бесценные сюжеты живых жизней — их жизней и жизней их близких, — из которых и сплетается большая история и без которых она не существует.