Рассылка Утопии
Изучаем феномены насилия, абьюза и гендерных различий со всех сторон. Читайте первыми главные новости по теме и наши новые тексты.

Нет иноагентов, есть журналисты

Данное сообщение (материал) создано и (или) распространено
средством массовой информации, выполняющим свои функции

Сестра по расписанию. Как наставники помогают детям из детдомов

сопровождение наставничество дети-сироты
ПО МНЕНИЮ РОСКОМНАДЗОРА, «УТОПИЯ» ЯВЛЯЕТСЯ ПРОЕКТОМ ЦЕНТРА «НАСИЛИЮ.НЕТ», КОТОРЫЙ, ПО МНЕНИЮ МИНЮСТА, ВЫПОЛНЯЕТ ФУНКЦИИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА
Почему это не так?

Кратко

Саша уже девять лет сопровождает сирот во взрослую жизнь. Поддерживает, дружит с ними и учит тому, чему обычно дети учатся у родителей — готовить, ездить на метро, делать домашку, позже — искать работу и платить налоги. Она волонтерит в организации «Старшие Братья Старшие Сестры». Обычно в НКО есть правило: один волонтер — один ребенок, но у Саши рекорд — она успела стать «старшей сестрой» троим. Саша рассказала «Утопии», что значит быть наставником и с какими проблемами сталкиваются дети из сиротских учреждений.

Мое утро началось с сообщения ВКонтакте: «Саша, прости, сегодня приехать не могу, моя карта непонятно у кого, и я буду ее блокировать». Это пишет мой старший подопечный Валера, бывший воспитанник детского дома, он должен был приехать ко мне постирать вещи.

В 2012 году, когда мы познакомились, ему было 13, но выглядел он лет на 10. Дефицит роста, задержка развития, педагогическая запущенность, нарушение привязанности, катастрофически узкий кругозор, чудовищная неуверенность в себе и зажатость. Вот с чего мы начинали. Сегодня Валера по-прежнему комплексует из-за своего роста, ведет неравный бой с неуверенностью в себе, то и дело сидит без работы и без денег, ему уже отключали электричество за неуплату, а аттестат о среднем общем образовании он получит не раньше, чем в двадцать пять лет. И все-таки я с гордостью могу сказать, что Валера — чемпион: сталкиваясь с трудностями, он больше не опускает руки, но самое главное — он научился просить о помощи.

В год, когда мы с ним познакомились, я была 22-летней выпускницей Литературного института, впервые оставшейся один на один со взрослой самостоятельной жизнью. Я вышла с Болотной площади в полной растерянности и ощущении, что моя страна катится в тартарары, а следом за ней и моя жизнь. Что взрослая жизнь состоит не из свободы, радости и удовольствий, а из скучной работы, тревожного сна, беспорядочной еды на бегу и многих часов в переполненном транспорте по дороге на работу и с нее. А также чтения новостей и ощущения полной беспомощности и бесполезности в этом мире, в этой стране и в этом городе. Я до сих пор регулярно заставляю себя вспоминать то состояние. Зачем? Чтобы чувствовать то же, что и Валера сейчас. 

«Саша, прости, сегодня приехать не могу, моя карта непонятно у кого, и я буду ее блокировать». Девять лет назад, получив такое сообщение, я в лучшем случае растерялась бы. В худшем воспроизвела бы паттерн из собственного детства, когда, стоило мне упасть и разбить коленку, бабушка нахлобучивала мне сверху чувство вины и ущербности, напоминая, что я бестолочь, сама виновата, сколько раз говорили не бегать, как об стенку горох, колготки новые порвала и так далее. Сегодня я закрываю глаза, считаю до десяти и пишу в ответ: «Хорошо, Валера, приезжай, когда сможешь. Только предупреди заранее». А вечером сварю щей из квашеной капусты, потому что это любимый суп Валеры, а еда — по-прежнему его главное утешение.

старшие братья старшие сестры наставничество
Саша Нелюба с Валерой на его 18-летие, фото из личного архива автора.

Когда мы только познакомились с Валерой, он уже не первый год просил волонтера. Он был настроен на общение, но первые полтора года я называю периодом тупого упорного сидения рядом. Поскольку наше знакомство произошло до реформы сиротских учреждений, мы даже не могли выходить с ним за ворота интерната: либо сидели в общей игровой, либо накручивали круги вокруг корпуса и по дворику. При этом в каждый мой приход воспитатели жаловались на его поведение, неуспехи в учебе и пытались продавить, чтобы я его «поругала». То и дело мимо нас пробегали другие дети, кто-то отвешивал Валере подзатыльник, кто-то пытался шокировать меня пятиэтажным матом, кто-то пытался отвлечь мое внимание на себя, хвастаясь поделкой или рисунком. 

Первые полтора года я тупо упорно сидела рядом с Валерой и держала его за руку. Потом точно так же сидела с ним рядом и держала за руку в детской психиатрической больнице, куда по весне многих детей отправляли либо в наказание, либо «для профилактики». И только когда он убедился, что я никуда не уйду; что не перестану к нему приходить, несмотря на то какая он бестолочь; что меня не интересуют другие дети, даже если они лепят поделки и рисуют лучше него; что я готова полтора часа ехать на маршрутке в область, идти через лес пешком и выдерживать по два шмона на проходной, только чтобы пятнадцать минут посидеть рядом с ним и подержать его за руку под надзором охранника психушки и дежурной медсестры, — только тогда Валера начал раскрываться и тянуться ко мне в ответ.

В пятнадцать лет Валеру взяли под опеку в приемную семью, мы продолжили поддерживать связь, но встречаться каждую неделю, как требуют условия программы, уже не могли — приемная семья жила в другом регионе. Тогда в моей жизни появилась Катя. Она, как и Валера, провела в сиротских учреждениях всю свою жизнь, у нее также была задержка развития, травма привязанности, педагогическая запущенность, а вдобавок — легкая форма шизофрении. Катя была крепким орешком — я была не первым и даже не вторым волонтером, которому предстояло попытаться найти к ней подход. Ее состояние улучшилось, и руководство детского дома вместе с куратором из волонтерской организации решили дать Кате еще один шанс избежать переезда в ПНИ после восемнадцатилетия. 

Long story short: я не справилась. Мы прообщались год, и большую часть времени я навещала Катю в детской психиатрической больнице. Она так и не проявила интереса к коммуникации со мной, единственное, что просила — это передачки. На любой отказ, будь то просьба пронести ей запрещенные в больнице сигареты или купить что-то, что мне было не по карману, она реагировала агрессией. Потом Катя объявила куратору, что волонтер ей не нужен. На этом наши отношения закончились. Сейчас она живет в ПНИ и не хочет меня видеть. 

Я думала, что если метод тупого упорного сидения рядом сработал с Валерой, то однажды сработает и с Катей. Но неудача с ней показала, что тупого упорства не всегда достаточно и нужно учиться работать с трудными подростками.

После неудачи с Катей я была готова уйти из программы, но решила дать себе еще один шанс. Так в моей жизни появился Кирилл, а потом Таня. Все мои дети разные, и у всех разные потребности. Сейчас я участвую в жизни каждого из них в том объеме, в каком им это нужно. Валера приезжает ко мне один-два раза в неделю, чтобы постирать у меня вещи. Иногда просит проверить его домашку для вечерней школы «Вверх». Я помогаю ему разбираться с задолженностями, счетами, штрафами, документами для устройства на работу. В прошлом году ходила с ним по судам, так как его адвокат от благотворительной организации «Соучастие в судьбе» физически не мог присутствовать на слушаниях всех своих заявителей. 

Кирилл младше Валеры на год, но более социализирован. В силу многих причин: он прожил в системе большую часть жизни, но не всю; у него не было задержки в развитии; он застал реформу опеки и оказался в более выгодном положении; в конце концов, он намного хитрее, наглее и напористее, чем Валера. Он тоже очень ждал волонтера, но ему был нужен не столько наставник, сколько «билет на выход» — без сопровождения его отказывались выпускать из детского дома. За те почти три года, что мы с ним провели в паре, он научился готовить, составлять список покупок, пользоваться весами и кассами самообслуживания, ориентироваться в метро и делать много других бытовых мелочей, которым обычный человек учится, просто живя в семье. И которые недоступны обитателям сиротских учреждений. 

Каждый раз, когда я забирала его из детского дома и спрашивала: «Чем займемся? Погуляем или сходим в кино?», он отвечал: «Поехали к тебе, пожарим курочку». У меня дома после похода по магазинам, готовки и совместного обеда он просился посидеть в интернете, а потом просто брал на руки кота, ложился с ним на кровать, закрывал глаза и лежал в тишине. В тишине и одиночестве, которых в детском доме просто не бывает. В первый вечер самостоятельной жизни после отчисления из детского дома он прислал мне фотографию вареных макарон с кетчупом и жареных сосисок и сообщение: «Спасибо, что научила меня готовить».

старшие братья старшие сестры дети-сироты наставничество
Кирилл готовит у Саши дома, фото из личного архива автора.

Я не видела Кирилла уже больше двух лет. Мы лайкаем друг другу фоточки в соцсетях, поздравляем друг друга с праздниками. Когда в локдаун он остался без работы, то позвонил мне и попросил совета, как получить свои документы у бывшего работодателя и куда можно устроиться до конца карантина. Я слежу за его жизнью в соцсетях и уверена: если у Кирилла случатся серьезные проблемы, он позвонит мне или напишет. 

В этом и весь смысл наставничества: не контролировать каждый шаг — в той или иной степени этим занимается служба опеки; не развлекать и одаривать подарками — это стезя спонсоров и корпоративных жертвователей; не заставлять учиться и дрючить за оценки — для этого есть учителя и воспитатели. Смысл наставничества в том, чтобы держать за руку. Чтобы у ребенка, а потом подростка, а потом молодого взрослого был человек, которому он доверяет. Который не осудит и не наорет, а поддержит и постарается по мере сил помочь. Смысл не в том, чтобы ловить за шкирку и не давать упасть. А в том, чтобы протягивать руку и помогать подняться.

Вот уже два с лишним года почти каждое воскресенье я приезжаю в детский дом, где меня ждет Таня. Мы идем гулять, ездим ко мне в гости, ходим в кино, посещаем мастер-классы, обсуждаем мальчиков, ТикТок, подружек, наших мам (Таня поддерживает связь с родной мамой, хоть и живет уже три года в детском доме), домашних животных, месячные, путешествия, рецепты, книги (она редкий для системы ребенок, который любит читать), фильмы и сериалы, погоду, Россию, цветные носки, почему в кафе так дорого, как формируются цены, откуда берутся скидки и распродажи, что выгоднее: копить или брать кредит; почему в метро под напряжением только один рельс, чем отличаются антибиотики от противовирусных препаратов, как работает банковская система и почему собакам нельзя сладкое. И еще много-много вещей, которые ни в школе, ни в детском доме с ней никто не обсуждает. Потому что некогда, не положено, не умеют, не знают как, стесняются, не хотят. 

Таня хорошо учится, присматривает за младшими детьми в детдоме, читает не из-под палки, добрая, отзывчивая, веселая. Но у нее забрали значимого взрослого — маму, — и видеться с ней она может очень редко. Поэтому в ее жизни появился еще один значимый взрослый — я. Всем своим детям я не боюсь показывать свою уязвимость, только так можно заслужить их доверие. Я никогда не пытаюсь воевать с образом родителя в их головах, стараюсь хвалить за каждую мелочь, за каждое, пусть даже самое маленькое достижение. Всегда принимаю их сторону в конфликтах с воспитателями, учителями, чиновниками. И всегда пытаюсь ставить себя на их место и понимать, что они чувствуют и почему они поступают так, как поступают. Ответ чаще всего один: потому что они продукт сиротской системы. И этот Карфаген должен быть однажды разрушен. 

За девять с лишним лет в благотворительности я научилась отвечать на все каверзные вопросы, которые только можно мне задать. Зачем это надо? Неужели «дружба по расписанию» может как-то помочь детдомовцам? Разве не полезнее потратить время и деньги на спасение тяжелобольных детей — на лекарства, операции, протезы, сиделок? Стоят ли эти дети усилий? А вам-то самим с этого что? 

В фильме о зомби-апокалипсисе «Война миров Z» герой Брэда Питта, оказавшись в Иерусалиме, удивляется, что жители пускают за стены своего города абсолютно всех выживших, вне зависимости от национальности и религии. Ему объясняют: «Каждый спасенный живой — это минус один потенциальный зомби». Там, правда, все печально закончилось, но по другим причинам. 

Так вот, я давно ушла от идеи спасительства (хватило примерно полугода в первом детском доме), но я искренне верю: каждый детдомовец, у которого появился значимый взрослый, — это минус один потенциальный обитатель учреждения ФСИН; минус один бесправный житель ПНИ; минус одна строчка в статистике самоубийств; минус одна легкая жертва мошенников; минус одна судьба, раздавленная бюрократической машиной. Я могу еще долго продолжать список потенциальных минус один. Просто потому что за девять лет увидела многих детей, ставших «плюсами», а не «минусами».

Я уже не представляю жизни без своих детей. Они учат терпению, принятию, эмпатии, доброте, отзывчивости, стойкости. А еще иногда они пишут такие сообщения: «Саша, спасибо, что ты у меня есть и всегда стараешься мне помочь, очень сильно люблю тебя». И я тебя, Валера, тоже очень сильно люблю.